Развитие Сибири в ближайшие десятилетия потребует не только новых промышленных предприятий, но и принципиально иного подхода к пространственному развитию, считает заместитель секретаря Совета безопасности России Александр Масленников. В интервью «Ведомостям» он рассказал, почему Сибирь оказалась недоосмыслена как единый макрорегион, насколько серьезным может стать дефицит электроэнергии, зачем России новые ГЭС и современная угольная генерация, возможны ли новые города за Уралом и где проходит граница между технологическим суверенитетом и международной кооперацией.
– Давайте называть вещи своими именами. Конечно, это терроризм и военное преступление. Кстати, верховный комиссариат ООН по правам человека именно так и трактует события в Котовске и Электростали. Поэтому в случае с Wildberries, как и со всеми преступлениями такого рода, психологический и социально-политический эффект явно доминирует. Экономический ущерб – точечный и скорее символический. Очевидно, что бизнес платформы останется устойчивым, даже несмотря на временный вывод из строя значимой доли логистических мощностей. Расчет на дестабилизацию внутренней среды через удары по гражданской критической инфраструктуре.
Во-первых, маркетплейсы воспринимаются как символ привычного потребления и стабильного быта. Удар по таким объектам, прежде всего, отражается на обычных людях: примерно 65% аудитории Wildberries – женщины 25–45 лет, которые не являются стороной конфликта.
Во-вторых, это попытка дестабилизации малого бизнеса, который активно работает на маркетплейсах. Селлеры и покупатели теряют товар, сталкиваются с простоем и дополнительными расходами. Нарушение стандартных процессов влечет отказы и сбои по всей цепочке. Все это создает локальные экономические потери. Для отдельных организаций малого бизнеса такие потери могут быть весьма существенными, хотя для экономики в целом они носят очень ограниченный характер.
В-третьих, медийный эффект. Крупные пожары, человеческие жертвы, задержки поставок, жалобы продавцов и покупателей формируют резонанс в соцсетях и СМИ, демонстрируют способность Киева бить по гражданским объектам в европейской части России.
– Ключевыми драйверами пространственного развития страны являются пять базовых факторов: энергия, скорость, компетенции, производительность и качество среды. В совокупности именно они определяют успешность и устойчивость развития той или иной территории.
За последние 35 лет удалось сформировать достаточно проработанную модель полицентрического развития крупной агломерации в Московском регионе. Здесь накоплены хорошие практики градостроительного планирования, транспортных и инфраструктурных решений, цифровых сервисов, управления крупными проектами.
Следующая задача – адаптировать эти практики для развития крупных экономических макрорегионов. Разумеется, с учетом их особенностей.
Это непростая и ментальная, и управленческая задача. С одной стороны, нужно по-новому осмыслить пространство страны. С другой – организовать управление на местах таким образом, чтобы отдельные точки развития складывались в единую систему.
В России исторически сложилась сильная школа территориального планирования. В логике развития нашей страны большие проекты всегда выступали консолидирующим началом для привлечения ресурсов, людей и инвестиций. Освоение территории через запуск мегапроектов и сегодня является органичным для нас путем развития.
– Большие инфраструктурные проекты, результат которых мы сегодня видим, появились не сейчас. Многие из них готовились десятилетиями, некоторые идеи возникли еще в позднем Советском Союзе.
То, что реализовывалось в 2010-е гг., было задумано еще в 2000-е, а иногда и значительно раньше. Поэтому это скорее результат длинного цикла централизованного планирования и возврата страны на траекторию развития. Если вспомнить, например, Благовещенск начала 2000-х гг., ситуация там выглядела совсем иначе, чем сегодня. Сейчас регион действительно заметно изменился в гораздо лучшую сторону.
– Везде ситуация разная. Если говорить о Сибири, благодаря предыдущим поколениям там была сформирована очень мощная энергетическая база – объединенная энергосистема Сибири. Но тот запас мощности, который был создан раньше, сегодня во многом уже исчерпан. Потребление электроэнергии растет.
На юго-востоке Сибири уже к 2030 г. прогнозируется дефицит мощности примерно в 2 ГВт. Поэтому надо идти дальше и уже сейчас создавать новые мощности. Для этого там есть необходимый потенциал.
– Очень сильно. Если посмотреть на новый технологический уклад, он чрезвычайно энергоемкий. Все новые рынки – от искусственного интеллекта и робототехники до аддитивных технологий и биоинженерии – развиваются в логике колоссального роста энергопотребления.
Когда проектировалась значительная часть существующей энергетической системы, такой структуры спроса на электроэнергетику просто не было.
Сейчас в генеральной схеме развития электроэнергетики для развития единой энергосистемы Сибири заложено порядка 17 ГВт новой генерации к 2042 г. Эти мощности соответствуют тому спросу, который мы сегодня видим в стратегических документах. Но мир меняется настолько быстро, что возникает вопрос, будет ли этого достаточно.
По прогнозам, к 2050 г. мировое потребление энергии может вырасти вдвое. При этом пик развития многих новых энергоемких отраслей придется как раз на 2040–2050-е гг. Без создания больших запасов мощности реализация шестого уклада невозможна – энергия является кровеносной системой новой технологической эпохи.
Поэтому существует вероятность, что предусмотренных сегодня 17 ГВт окажется недостаточно. Это нормальная проблема стратегического планирования. Всегда приходится искать баланс: с одной стороны, создать инфраструктуру заранее, с другой – не построить мощности, которые окажутся невостребованными.
Мы знаем примеры, когда масштабное инфраструктурное строительство приводило к появлению избыточных мощностей или даже фактически пустых городов. Китай во многом развивался именно через опережающее инфраструктурное строительство. С одной стороны, этот темп помог ему стать мировым лидером в ряде отраслей. С другой – накопились вопросы эффективности такой модели.
У нас тоже есть собственный советский опыт подобных ошибок. Поэтому осторожность в стратегическом планировании понятна. Но скорость изменений сегодня настолько высока, что слишком осторожное планирование тоже становится риском.
– Конечно. Генеративный искусственный интеллект – только один пример. Есть огромная потребность в хранении и обработке данных. Для этого требуется все больше центров обработки данных, а ЦОДы требуют огромного количества электроэнергии и мощностей для охлаждения. Это большой и быстро растущий рынок.
Если говорить об энергопотенциале Сибири и Дальнего Востока, он оценивается примерно в 200 ГВт, из которых реализовано порядка 20–22%. То есть потенциал остается огромным. Интересно, что многие проекты гидроэлектростанций – как построенных, так и тех, которые обсуждаются сегодня, – в той или иной форме прорабатывались еще в 1930-е гг. Если бы не Вторая мировая война, возможно, структура промышленности, энергетики и даже расселения в Сибири сегодня выглядела бы совершенно иначе.
На самом деле, если правильно использовать только гидропотенциал даже без учета атомной и тепловой генерации, мощность энергосистемы России можно увеличить в полтора раза.
– Есть решения по нескольким гидроэлектростанциям. В частности, речь идет о достройке Крапивинской ГЭС в Кузбассе, проектах в Иркутской области, Мокском гидроузле и Нижне-Зейской ГЭС в Амурской области. Совокупная установленная мощность – более 2,5 ГВт. Определены инвесторы, идет разработка дорожных карт. По мере строительства этих станций можно будет двигаться и к более масштабным проектам.
Но значение этих проектов не только в конкретных объемах генерации. Нам необходимо восстановить и модернизировать компетенции по строительству крупных гидроэлектростанций. Мы умеем строить ГЭС, но значительная часть наших технологических подходов сформировалась еще в 1970–1980-е гг. За это время появились новые технологии, материалы, методы проектирования и управления строительством. Освоение современных технологий позволит нам существенно масштабировать установленную мощность.
– В Сибири и на Дальнем Востоке угольная генерация сейчас обеспечивает более 40% энергоснабжения, регион имеет крупнейшие угольные бассейны (Кузнецкий, Канско-Ачинский и др.).
Если объективно – угольная генерация сегодня самый быстрый и доступный способ восполнить дефицит мощности. В регионе есть резервы как быстрого увеличения мощности действующих ГРЭС и ТЭЦ, так и создания новых объектов.
Современные технологии делают угольные электростанции максимально эффективными и минимизируют выбросы. Это достигается благодаря сочетанию высокоэффективных паровых циклов (сверхкритические и ультрасверхкритические блоки), глубокой очистки дымовых газов, систем улавливания и хранения углерода, а также более «чистых» схем использования угля.
Первоначальные капитальные затраты выше, но на длинном горизонте экономика может сходиться за счет более высокого КПД. Поэтому потенциал для угольной генерации, безусловно, есть.
Но государственная политика и инвестиционные механизмы должны быть настроены таким образом, чтобы строилась именно современная высокоэффективная генерация. В этом отношении полезно изучать Китай, который сегодня является одним из лидеров по эффективности и технологичности новых угольных электростанций.
– Еще один вызов – это транспортная связанность. Требует развития как сеть автомобильных дорог, так и железнодорожные магистрали. Рост скоростей должен обеспечить мобильность движения и связанность территории. А новые транспортные коридоры – доступ к рынкам и ресурсам Большого Юга.
Важно сбалансированное развитие всех пяти элементов: энергии, скорости, компетенций, производительности и качества среды.
Если обеспечить их одновременное и последовательное развитие, мы получим совсем другое качество территориальной организации экономики. У людей появятся совсем другие возможности для работы, развития и освоения той территории, где они находятся. Необходимость ехать в Москву за лучшей жизнью отпадет сама собой, когда аналогичные возможности появятся во всех ключевых экономических макрорегионах.
– Работа по созданию кластера критических металлов в Ангаро-Енисейском макрорегионе ведется в соответствии с решением главы государства. Это глубокий многоуровневый проект, реализация которого созвучна современной повестке страны.
Верхнеуровневая задача заключается в создании цепочек переработки критических металлов, повышении глубины передела, производстве готовой продукции и обеспечении сырьевой и технологической независимости страны для развития новых отраслей.
Это уже сама по себе очень сложная инженерная и управленческая задача. Необходимо учитывать масштабы рынков, наличие технологий, возможности формирования международных альянсов. Но это только первый уровень.
Во-вторых, это большой интеграционный проект. Металлы, энергетика и наука – это ведущие отрасли экономики Сибири. Предстоит выстроить устойчивую кооперацию между регионами и задать устойчивый вектор совместного развития. В советское время межрегиональная кооперация существовала. В 1990-е гг. предпринимались попытки сохранить ее, например через «Сибирское соглашение». Сейчас эту систему во многом необходимо пересобрать. За десятилетия, когда федеральный центр уделял этим территориям недостаточно внимания, сибиряки привыкли в значительной степени выживать самостоятельно. Такой подход надо менять.
Есть и третий уровень – социально-инженерный. Нужно ответить на вопрос: как сделать жизнь в Сибири привлекательной для людей? Ключевая задача – сформировать новое качество социальной среды, превратить регион в пространство возможностей, куда захотят приезжать талантливые люди со всей страны.
– Нужно создать условия, при которых человек сам увидит там возможности. У Сибири есть огромный географический, ресурсный и культурный потенциал. Это одновременно и географический центр страны, и удобная точка для организации международной кооперации. Есть Китай, Индия, страны Юго-Восточной Азии, наши соседи по СНГ, страны Большого Юга. Наш исторический опыт объединения и интеграции разных культур должен стать основой для формирования кооперационных альянсов, вокруг которых можно строить долгосрочное стратегическое развитие.
Важно, чтобы эти альянсы формировались на основе многофакторных современных наукоемких проектов. И конечно, если человек приезжает для участия в таких проектах, вокруг него должна существовать нормальная городская среда: жилье, образование, медицина, культура, транспорт. Он должен понимать, что здесь можно строить жизнь на десятилетия вперед.
– Проектный офис ведет переговоры с партнерами по Большому Югу – это Китай, Индия, страны Ближнего Востока. Диалог идет как на государственном уровне, так и непосредственно между компаниями. Заинтересованность есть. Задача состоит в том, чтобы выработать модель, при которой Россия сможет выступать качественным интегратором интересов и собирать вокруг проектов партнеров. Безусловно, существуют ограничения. Это доступ к технологиям, проблемы с платежами, риски вторичных санкций со стороны США и Евросоюза.
Но даже в этих условиях партнеры готовы к кооперации. Критические металлы вместе с энергетикой – это элементная база практически для всех новых технологических рынков. Поэтому интерес к ним носит стратегический характер.
– Среди участников есть «Русал», «Норильский никель», «Ареал», «Ростех», «Росатом» и другие компании. В 2026–2027 гг. начнется реализация семи приоритетных проектов, объем инвестиций по которым составляет порядка 191 млрд руб. На сегодняшний день в контуре кластера сформирован портфель из 32 инвестиционных проектов при участии 14 индустриальных и более 30 научных партнеров, что позволит создать существенный задел для сборки приоритетных производственных цепочек. Сейчас идет подготовка земельных участков, инженерная и проектная работа. По части крупных промышленных объектов задача выйти непосредственно на стройку ориентировочно с 2028 г.
Особенно подчеркну, что кластер может стать глобальной точкой притяжения именно потому, что в нем соединяются критические металлы и искусственный интеллект. Благодаря этой связке кластер может получить международный вес. Он сможет стать площадкой, где рождаются технологии для энергетики, электроники, транспорта, аддитивного производства и систем накопления энергии. Это уже не традиционная экономика сырья, а экономика интеллектуального передела, в которой Россия продает не столько металл, сколько технологии его превращения в продукты будущего.
– Исторически критические металлы – это одна из наших ключевых компетенций. Советский Союз имел практически полный цикл по редкоземельным металлам и был одним из мировых лидеров в этой сфере. Первые проекты начали развиваться еще в первые десятилетия советской власти. Другое дело, что сегодня направлений применения критических металлов стало значительно больше. Это и энергетика, и электроника, и робототехника, и транспортное машиностроение, и оборонные технологии, и множество других отраслей.
Китай тоже не стал лидером за один день. Он начал системно развивать эту отрасль еще с 1970-х гг. и двигался пятилетними этапами, постепенно наращивая глубину переработки. Причем на каждом этапе Китай менял регулирование отрасли. В результате сформировалась достаточно гибкая система. Сегодня Китай контролирует более 80% мирового рынка по ряду направлений, а по некоторым элементам его доля превышает 90%. Это результат десятилетий последовательной политики.
Поэтому нам тоже нужно смотреть на эту задачу не как на проект на три или пять лет. Это длинная история.
– Объективно сложно запускать большие инвестиционные проекты на территориях, где идут боевые действия. Для таких проектов необходима долгосрочная стабильность.
Кроме того, за последнее время изменилась сама глобальная конфигурация рынка критических материалов. США сформировали большой стратегический альянс в этой сфере и постепенно подключают к нему ключевых игроков. Это достаточно характерная американская модель. Они активно работают в разных регионах мира, в том числе с нашими соседями – Казахстаном, Узбекистаном и другими странами.
В долгосрочной перспективе это может позволить сформировать собственную устойчивую систему обеспечения критическими материалами. Нам, очевидно, тоже необходимо двигаться в логике создания международных альянсов.
– Соединенные Штаты обладают огромным рынком и большими возможностями, но одновременно сохраняют стремление к глобальному доминированию. Как бы ни менялась риторика, этот фактор никуда не исчез. Поэтому вопрос заключается не в том, можно ли создать совместный проект. Главный вопрос – насколько такой альянс будет устойчивым и насколько он будет соответствовать нашим долгосрочным интересам.
Наша задача ведь не в том, чтобы просто продавать концентраты по относительно невысокой цене. А в том, чтобы сформировать отрасль глубокой переработки, в которой у нас будут собственные критические компетенции.
– Если говорить о лесе или других сырьевых направлениях, нам интереснее работать именно в более глубоких переделах. То есть не просто экспортировать сырье, а создавать продукт с более высокой добавленной стоимостью.
Взаимодействие с китайскими и индийскими партнерами сейчас в основном строится через отдельные точечные проекты. С Китаем существует межправительственная комиссия по инвестиционному сотрудничеству, есть перечень стратегических двусторонних проектов. Не все они реализуются быстро. Но наличие институционального механизма позволяет двигать договоренности вперед. Я не уверен, что, например, в лесной отрасли можно ожидать какого-то массового притока иностранных инвестиций. Но отдельные крупные знаковые проекты вполне возможны.
– Современные производства сильно отличаются от строек 1960–1970-х гг. Они далеко не всегда требуют огромного количества работников. Значительная часть современных производств, в том числе связанных с критическими металлами, может физически размещаться в относительно компактных зданиях. Главный вопрос – оборудование и компетенции людей, которые смогут на нем работать. Нужны специалисты, которые способны не только обслуживать современное оборудование, но и совершенствовать технологии.
При этом любой крупный технологический кластер по своей природе должен быть достаточно открытой системой. Такие центры не строятся без партнеров. Мы видим стратегическую необходимость в формировании альянсов с нашими партнерами – Китаем, Индией, ближневосточными странами. Более того, в этом направлении уже идет предметная работа.
Если человек обладает необходимыми знаниями и способен привнести что-то в развитие общей системы, не так принципиально, откуда он приехал. Задача – создать современную экосистему, открытую для квалифицированных людей. Но я точно не сторонник того, чтобы массово заполнять Сибирь неквалифицированной рабочей силой с Большого Юга. Другое дело, если крупные проекты станут точками притяжения квалифицированных, образованных специалистов.
– Иногда очень применимы, если их правильно переосмыслить. Сам Ангаро-Енисейский кластер критических металлов в определенной степени является современным переосмыслением идей, которые обсуждались еще в 1960–1970-е гг. Например, существовал проект нового города – Электрограда. Он должен был стать центром территориально-промышленного комплекса, специализирующегося на новых энергетических и электротехнических системах, накопителях энергии и связанных технологиях. Это вполне естественная специализация для Сибири с ее энергетической и научной базой.
Часть объектов успели построить, но затем проект был остановлен. Наложились бюджетные ограничения, перестройка и другие факторы. Поэтому старые проекты нужно изучать. Разумеется, нельзя просто взять чертеж 1970 г. и построить по нему объект сегодня. Но сама логика размещения производительных сил, энергетики, транспортных связей часто была продумана очень глубоко.
Эти идеи могут быть полезны и сейчас.
– В Сибири уже есть достаточно сильные города. Например, Красноярск – динамично развивающийся город с очень интересной городской средой. Есть Новосибирск с огромной научной базой, Академгородком и большим количеством технологических бизнесов. Есть Иркутск, Абакан, Минусинск и другие города. У каждого свой характер, своя история, свои преимущества. Поэтому интереснее не строить совершенно новый мегаполис в чистом поле, а переосмыслить существующую систему городов.
Например, сформировать многоядерную агломерацию. Если между несколькими городами появляется современная скоростная транспортная инфраструктура и время перемещения между центрами сокращается примерно до часа, они начинают функционировать как единая экономическая система. При этом каждый город сохраняет собственную идентичность. Это может быть более интересная модель, чем стандартная агломерация с одним гигантским ядром.
– Главное – качество среды. Человек должен хотеть там жить и растить детей. У него должны быть хороший детский сад, школа, университет, медицина, культурная среда, возможности для профессионального развития. Он не должен заранее исходить из того, что наилучшая стратегия для его ребенка – уехать в Москву.
При этом мы живем в век скоростей. Поэтому связанность городов становится критически важной. Если человек может быстро перемещаться между разными центрами, использовать инфраструктуру соседнего города, работать в одном месте, учиться или отдыхать в другом – возникает совершенно другое качество пространства. Дальний Восток в определенный момент получил мощный институциональный импульс развития – отдельное министерство, корпорацию развития, специальные режимы. Сибирь в значительной степени осталась между крупнейшими центрами внимания. Хотя географически это буквально центр страны. Эта территория незаслуженно недоосмыслена и недоосвоена.
– Для компаний – резидентов кластера уже предусмотрено три льготных режима в зависимости от особенностей и масштабов реализуемых проектов. В рамках ИНТЦ, который сейчас создается в Красноярске, работа будет построена в режиме инновационного научно-технологического центра.
Это хороший режим для отработки технологий, создания прототипов и пилотных партий – нулевые ставки по налогу на прибыль, на имущество и на НДС, льготы по страховым взносам, а также, что очень важно, – специальный регуляторный режим для освоения новых видов продукции.
В Минусинске и Сосновоборске будет организована работа в режиме промышленного парка. В Саяногорске буквально на днях создана особая экономическая зона промышленно-производственного типа «Хакасская технологическая долина».
Команда проекта внимательно изучает иностранный опыт создания цепочек добавленной стоимости в критических металлах. Вполне вероятно, что по мере развития проекта будут инициированы предложения по доработке существующих режимов или созданию новых. Это сейчас обсуждается.
– Да, противоречия между требованиями безопасности и задачей технологического развития возникают регулярно – это нормальная, системная напряженность, а не «ошибка планирования». Современная практика показывает, что баланс ищется не через выбор «или безопасность, или развитие», а через гибкие регуляторные режимы, управление рисками и «песочницы», где можно экспериментировать в контролируемой среде.
Единой линии здесь нет. Она индивидуальна для каждой отрасли и даже для каждой конкретной производственной цепочки. Если говорить о новых отраслях и новом технологическом укладе, наша задача, на мой взгляд, прежде всего определить критические узлы. То есть, если мы обеспечили себе собственные компетенции в критических узлах, нет необходимости обязательно производить внутри страны абсолютно все. Можно кооперироваться с партнерами по тем направлениям, которые не создают критической зависимости. Хорошо, когда у вас есть собственные компетенции в ключевых технологиях, но одновременно существуют страны-партнеры, которые тоже получают свою часть пирога. В каких-то некритичных для нас направлениях, естественно.
– Для каждой цепочки ответ будет свой. Если возвращаться сейчас к кластеру, то там прорабатывается одновременно несколько технологических цепочек. В каждой из них есть свой набор критических продуктов и технологий. Например, одной из ключевых технологий являются постоянные магниты на основе редкоземельных металлов. Это одна из ключевых технологий, которая определяет облик робототехники, энергетики, транспортного машиностроения. Но опять же не по всем цепочкам есть необходимость добраться до какого-то сверхпродукта. Где-то достаточно получить просто базовый продукт, который может дальше свободно торговаться на рынке. То есть закрыть для себя относительно небольшую нишу, которая необходима для внутреннего спроса, а остальное отдать партнерам, для того чтобы они уже дальше развивали свои приоритеты в цепочках добавленной стоимости.
Тогда эта модель становится более-менее устойчивой. И тогда у этих альянсов появляется смысл.
