Во второй половине XVIII в. Москва пережила одну из самых тяжелых эпидемий в своей истории: чума унесла жизни десятков тысяч человек и спровоцировала бунт. После вспышки заболевания власти начали менять санитарное устройство города, в том числе задумались об обеспечении жителей чистой питьевой водой. Эти меры привели к появлению первого в Москве центрального водоснабжения.
«Состояние Москвы меня очень беспокоит, потому что, помимо болезней и пожаров, там много глупости», – писала императрица Екатерина II. Современники полагали, что чума пришла в Москву в 1770 г. из Турции – через Дунайские княжества, Польшу и Украину. Болезнь поразила русскую армию, которая продвигалась в Молдавию и Валахию во время Русско-турецкой войны. В июне 1770 г. чума достигла Днестра, в сентябре – Киева.
Власти установили кордоны, но те постоянно нарушались. Сожжение товаров, прибывавших с юга, вызывало в народе возмущение. 22 декабря 1770 г. московский главнокомандующий Петр Салтыков сообщил императрице о первых случаях заболевания в городе. Поначалу болезнь воспринималась властями и врачами как «гнилостная лихорадка».
Обычные трудности диагностики усугублялись нежеланием центрального правительства в лице императрицы и ее министров принять правду о появлении чумы в просвещенной стране. Имелись и экономические причины: Москву не стали полностью изолировать, поскольку через нее проходило слишком много товаров и продовольствия, необходимых для поддержания торговли.
С наступлением холодов, первоначальная вспышка утихла, но весной 1771 г. болезнь вновь дала о себе знать. В силу множества факторов Москва стала идеальным местом для распространения чумы.
Во второй половине XVIII в. большинство москвичей (за исключением дворян и купцов) жили и работали либо в маленьких жилищах, либо в больших барачных постройках. Плотность населения достигала около 20 человек на дом и более 7 человек на комнату. Впрочем, дома московских дворян хотя и были просторнее, но в них находилось много слуг. «Что за дома, какой беспорядок в домах, где огромные участки, а дворы – грязные болота», – возмущалась императрица Екатерина II, видя московский быт.
Очагами распространения инфекции стали текстильные фабрики, разбросанные по городу. На них трудилось около 12 000 рабочих, а сотни из них с семьями ютились в переполненных и антисанитарных бараках. На эпидемию также повлияла и погода: зима 1770-1771 гг. началась поздно – заморозки пришли лишь к концу ноября, а последовавшее лето оказалось долгим и влажным. «Московская чума была необычайным результатом уникального сочетания погоды, войны и текстильного производства в деревянном мегаполисе», – отмечал в своей книге «Бубонная чума в ранней истории современной России: общественное здоровье и городская катастрофа» Джон Александер.
Пик эпидемии пришелся на июль-ноябрь 1771 г. Вспышка чумы вызвала панику: дворяне уезжали из города в близлежащие деревни либо запирались в своих домах, многие высокопоставленные лица (в том числе глава города Салтыков) покинули Москву. В городе ввели карантинные меры, закрыли заводы и ограничили торговлю.
Многие горожане боялись отправляться в изоляцию в специальные медучреждения, предпочитая умереть дома. К тому же они не доверяли врачам. Власти, стремясь сдержать распространение чумы, запретили традиционные религиозные обряды – в частности, омовение и целование умерших. Никто не должен был прикасаться к мертвецам, а гробы следовало немедленно заколотить. Однако такие меры лишь усиливали недовольство: для народа ритуалы были источником утешения.
В обществе распространилось поверье об исцеляющей силе иконы Божией Матери у Варварских ворот в Китай‑городе. В начале сентября к ней стали стекаться толпы людей, собирались пожертвования. Архиепископ Московский Амвросий, выступавший за жесткие противоэпидемические меры, распорядился убрать икону и опечатать ящик с деньгами, что привело к бунту. 16 сентября восставшие ворвались в Донской монастырь и убили Амвросия.
Подавлять восстание взялся генерал-поручик Петр Еропкин, которому перешло руководство городом. Точное число убитых и раненых неизвестно: по разным оценкам, погибло по меньшей мере 100 человек, еще десятки пострадали.
В итоге более 300 человек отдали под суд, четверых казнили. Власти предполагали, что бунт был кем-то организован, подозревая в этом, в частности, старообрядцев, но доказательств согласованного руководства так и не нашли. В советской историографии восстание подавалось как «антифеодальное» с четкой программой. Однако по своей сути оно было спонтанным, несмотря на то что основную массу участников мятежа составляли представители беднейших слоев населения.
Порядок в городе восстановили военные, но привычная жизнь вернулась лишь с наступлением зимы, когда эпидемия пошла на спад и чума перестала появляться в Москве.
Оценки числа погибших от болезни разнятся. Чумная комиссия насчитала около 56 900 смертей, произошедших в Москве с апреля 1771 г. по март 1772 г. Очевидцы говорили о 60 000-80 000 погибших в самом городе и еще примерно о 20 000-30 000 – в окрестностях. Джон Александер, скорректировав данные с учетом обычной смертности, оценил число жертв в 52 300 человек (без учета скрытых смертей и части умерших беженцев). При численности населения Москвы в 250 000–300 000 человек это означало, что погиб примерно каждый пятый житель (около 21%). К началу 1780‑х население восстановилось до доэпидемического уровня за счет рождаемости и миграции.
Эпидемия и бунт подтолкнули власти к масштабным мерам по оздоровлению столицы – как в социальном, так и в физическом смысле. Чума способствовала перестройке промышленной структуры города: последующее развитие происходило в основном на периферии. Кроме того, вспышка болезни стала поводом для губернских реформ. Размеры округов стали определять с учетом численности населения, а также активнее развивать службы здравоохранения и учреждения соцобеспечения.
Чума обнажила угрозу общественному порядку, которую создавало большое количество рабочих, живших в плохих условиях: индустриализация могла лишь усугубить их положение. Теперь общественные больницы предполагалось размещать за городской чертой – ниже по течению реки и на открытом возвышении. «Следует с особой тщательностью следить за тем, чтобы здание не было тесным или низким, чтобы помещения содержались в чистоте», – отмечалось в документах.
Кроме того, после вспышки остро встал вопрос и о здоровье его жителей, поскольку в Москве было мало пригодной для питья воды. Несмотря на обилие водоемов – Москвы‑реки, Неглинной, Яузы – и более 4800 колодцев, качество воды оставляло желать лучшего. Тем, кто жил далеко от источников, доставляли воду специальные водовозы.
Уже в XVII-XVIII вв. качество воды ухудшилось из-за роста населения и деградации городской среды: в грунтовую воду могли попадать нечистоты и во время весенних половодий из-за этого повышалась смертность. «В Москве колодец с хорошей водой совершенная редкость, драгоценный клад; кто имеет его, тот хвалится им, как богатым рудником, источающим серебро и золото», – писали современники.
Через несколько лет после эпидемии, в 1779 г., императрица Екатерина II распорядилась провести в город воду хорошего качества и в объеме, достаточном для удовлетворения нужд Москвы.
Водопроводы в Москве строились и раньше, хотя с ограниченным функционалом и без цели обеспечить питьевой водой весь город. В 1631-1633 гг., например, соорудили напорный водопровод, подававший воду в Кремль. Аналогичная конструкция находилась и в царском дворце в Коломенском.
На строительство масштабного проекта Екатерина II выделила в общей сложности около 1,1 млн руб. Работы растянулись на несколько лет – с 1779 по 1804 г. – и завершились уже при императоре Александре I.
«Сия вода, чистая и прозрачная, эта первая после воздуха потребность жизни, проведена в столицу из Мытищинских колодцев», – сообщил журнал «Вестник Европы» об открытии первого в Москве центрального водопровода.
Его называли Екатерининским – по имени императрицы, или Мытищинским – в честь места, откуда поступала вода, из источников у села Большие Мытищи. Локация выбрали не случайно: она расположена выше города, и вода текла сама, без насосов. К тому же мытищинская вода славилась вкусом, пользой и прохладой. Даже чай, по словам современников, заваривался в ней лучше, отмечается в статье «Водоснабжение и качество питьевой воды в Москве в XIX – начале XX вв.».
Проект разработал инженер немецкого происхождения Фридрих Бауэр. По меркам того времени это была сложная система гидросооружений. Часть воды проходила по открытым каналам, часть – по закрытым галереям из кирпичной кладки и деревянных труб.
Его проектная мощность должна была достигать 300 000 ведер в сутки или 3690 куб. м воды – в 750 раз меньше, чем сейчас. Поначалу этого хватало, а для хозяйственных же нужд использовали более грязную воду из водоемов и колодцев. Длина водопровода была относительно невелика – около 21 км. Для сравнения: сейчас общая протяженность водопроводных сетей достигает порядка 13 000 км.
Присоединять водопровод к частным владениям запрещалось. Исключения делались лишь для Кремлевского дворца, городских театров и бань. Горожанам разрешалось брать воду только из специальных водоразборных фонтанов, куда она поступала из Мытищ. В начале XIX в. таких сооружений насчитывалось пять, и все они находились в центре Москвы: Воскресенский (в районе Александровского сада), Варварский (на углу улицы Варварка), Шереметьевский (на Сухаревской площади), Петровский (на Театральной площади) и Никольский (на Лубянской площади).
Правда, сооружение имело и недостатки: деревянные конструкции гнили, водопровод давал трещины, и часть воды уходила в землю – фактически Москва получала меньше 300 000 ведер в сутки. В 1823 г. участок в районе Сокольников даже обвалился. Поэтому ежегодно на ремонт и очистку водопровода тратили значительные суммы. В 1826-1835 гг. систему усовершенствовали: построили Алексеевскую насосную станцию и проложили обход поврежденного участка
Затем в 1853-1858 гг. водопровод вновь реконструировали под руководством инженера Андрея Дельвига, что позволило увеличить мощность до 500 000 ведер в сутки.
В 1892 г. под руководством Николая Зимина была открыта новая система Мытищинского водопровода. Подача воды выросла еще до 1,5 млн ведер в сутки, а сеть увеличилась до 116 км. Правда, это привело к тому, что вода стала хуже и жестче из-за исчерпания своих естественных источников.
Даже этих мер не хватало. Параллельно реконструкции Мытищинского водопровода в 1850 гг. построили два линии на Москве-реке: Бабьегородскую – на острове рядом со старыми корпусами фабрики «Красный Октябрь» и Краснохолмский – в районе Таганки. Но из-за плохого качества воды и замерзания труб через несколько лет ими перестали пользоваться.
Тогда власти задумались о новом водоводе на Москве-реке. По проекту Зимина в 1903 г. был запущен Москворецкий водопровод, который в последующие годы достраивали и ремонтировали. Инженеры учли недостатки предыдущих и использовали фильтры для предварительной очистки, что сделало воду пригодной к употреблению.
Новая система себя оправдала: в годы Первой мировой войны, несмотря на беженцев, Москва снабжала население питьевой водой без перебоев. С 1914 г. власти также начали рассматривать дополнительные источники – Волгу, Оку и некоторые близлежащие озера. Также планировалось создать специальные охранные санитарные зоны вокруг московских водопроводов. Правда, с началом войны эти проекты отложили и они получили свое развитие уже в Советском Союзе. В 1937 г. был открыт канал Москва-Волга, который позволил поднять уровень Москвы-реки и обеспечить горожан питьевой водой.
В советское время Мытищинский водопровод стал постепенно терять свое значение, поскольку столица переходила на новые источники питания. Воды из Мытищ подавалась в Москву вплоть до 1962 г.
Многие исторические объекты, связанные с Мытищинским водопроводом, до наших дней не дошли. Не сохранилась оригинальная часовня-грот Громового ключа, построенная над истоком первого водопровода и разрушенная в 1929 г. Сейчас на этом месте установлен поклонный крест. Также не сохранились Крестовские водонапорные башни, которые находились в районе станции метро «Рижская» и были разобраны в ходе реконструкции Ярославского шоссе.
Из пяти водозаборных фонтанов до наших дней сохранились два – Петровский и Никольский. Первый до сих пор стоит на том же месте, хотя изменил свое название на Витали – по имени своего художественного оформителя скульптора Джованни Витали. Никольский же переехал в Нескучный сад и находится сейчас во дворе Александринского дворца.
Утрачены два акведука через реку Ичку возле МКАД и через Яузу в районе слияния с рекой Работней. Оба сооружения разобрали в 1990-2000 гг. при реконструкции Кольцевой дороги и Ярославского шоссе.
Зато хорошо сохранился Ростокинский акведук на северо-востоке Москвы. У него было также еще одно неофициальное название – «Миллионный», получившее за слухи о суммах, которые пошли на его строительство. Его возвели вместе с Мытищинским водопроводом еще в 1783-1784 гг. В отличие от основной системы, акведук был более надежен и реже перестраивался, но со временем тоже перестал использоваться по назначению и постепенно приходил в запустение.
В 2000-х его отреставрировали, превратив в декоративный пешеходный мост, а вокруг разбили парк – сейчас в этом месте проходят фестивали и различные городские мероприятия.
Мытищинский водоканал по-прежнему действует, но обеспечивает водой только жителей своего городского района. В честь двухсотлетия первого московского водопровода в 2004 г. в Мытищах на пересечении улиц Юбилейной и Мира был установлен памятник в виде трех труб с задвижками.
