"Активность еще растет". Что нашли в чернобыльской зоне отчуждения
Это было похоже на войну. Кругом солдаты. Мирных жителей эвакуируют. Деревни уничтожают, буквально зарывая в землю. Вот только враг — невидимый: он падает с неба, тихо убивая все живое. Сорок лет назад Белорусское Полесье превратилось в зону бедствия. Сегодня там работают ученые и принимают туристов со всего мира. Что происходит в зоне отчуждения Чернобыльской АЭС, как изменила природу давняя катастрофа и почему она продолжает влиять на судьбы людей — в репортаже РИА Новости.
Назад в 80-е
Дорога местами свежая, местами старая, еще советских времен, о чем свидетельствует ее красноватый оттенок — это из-за материалов, которые применялись раньше. Впереди ворота с грозной надписью: "Внимание! Здесь начинается тридцатикилометровая зона отчуждения!". Соседняя табличка добавляет драматизма: "Радиационная опасность. Вход и въезд запрещен". Мы с гидом нарушаем запрет и въезжаем в "тридцатку", как здесь называют эту территорию.
Оказавшись в заброшенной деревне, понимаешь: ты в зоне бедствия. Но это бедствие какое-то обыденное. Таких опустевших избушек и хаток — бесчисленное множество по всему постсоветскому пространству. Урбанизация и депопуляция нанесли сельской жизни куда больший урон, чем радиация. Разве что предметы быта в домах здесь особенно архаичные: горшки, деревянные бочки, пластиковых изделий — минимум.
По-настоящему особость места понимаешь в учреждениях вроде школы, больницы или детского сада. На полу — классные журналы с оценками, больничные карточки с диагнозами пациентов. В кабинетах — эстетично состарившиеся стоматологическое и гинекологическое кресла, склянки с лекарствами, оставленная детская обувь — сменка. В Доме культуры — прекрасно сохранившиеся киноафиши и бутылка позднесоветской пепси-колы. И конечно же, куклы, расставленные туристами на детских кроватках для мрачных фотографий.
"Ни одного чистого района"
В пасмурный апрельский день это пространство напоминает Зону из "Сталкера" — но не из компьютерной игры, а из медитативного фильма Тарковского. С потолка заброшек меланхолично капает вода. Ветер качает ветви сосен на фоне мрачного неба. По словам гида, в такую погоду экскурсанты глубже проникаются моментом, нежели в солнечную.
Хотя в конце апреля — начале мая 1986-го в Полесье было именно солнечно, дни стояли теплые, как летом. Это добавляло абсурда происходящему. Ничто не указывало на то, что эти прекрасные места уже непригодны для жизни. Разве что какой-то чересчур сильный загар, который получали те, кто много времени проводил на улице.
К аварии на четвертом энергоблоке Чернобыльской АЭС привела целая цепь событий. Каждое по отдельности было не критичным, но вместе они не оставили шансов на хороший исход. Эксперты говорят как о конструктивных недостатках реактора РБМК, так и об ошибках операторов станции. Кто-то винит систему, при которой ответственные лица больше всего на свете боялись расстроить начальство неприятными известиями. Потому так торопились провести эксперимент, закончившийся взрывом реактора, а затем далеко не сразу сообщили о произошедшем.
В результате аварии на Чернобыльской АЭС в атмосферу выбросило от 180 до 380 миллионов кюри радиоактивных веществ. Сильнее всего пострадала Беларусь. После катастрофы в стране не было ни одного незараженного района. Тем не менее основные выбросы пятнами легли на территории на границе с Украиной, в Припятском Полесье, где сегодня расположен Полесский государственный радиационно-экологический заповедник. По нему проходит часть тридцатикилометровой зоны отчуждения вокруг ЧАЭС.
Когда-то на этой территории находились 90 деревень, 14 совхозов и 13 колхозов. Все они были выселены. Некоторые — буквально зарыты в землю (так пытались утилизировать загрязненные объекты, но от этой практики отказались как от неэффективной). Оставшиеся зарастают лесом. На въезде — таблички с аббревиатурой БНП (бывший населенный пункт) и указанием количества жителей на момент выселения. Иногда местные возвращаются: навестить могилы родственников или похоронить тех, кто считал эти места родиной.
Не более семи часов
Когда взорвался реактор, Максиму Кудину было пять лет. Он жил в деревне Гажин, что стоит на реке Словечне, притоке Припяти. Километрах в двадцати от будущего заповедника. Запомнил первые годы после аварии — экстренный переезд, санатории. Белорусским детям запрещали играть в песочницах, превратившихся в скопления радиоактивной пыли.
Позже отучился на лесовода — это одно из самых передовых направлений науки в Беларуси. Не в последнюю очередь из-за Чернобыля: именно лес принял на себя основной удар радиационной катастрофы и процессы, которые происходили в сосновых чащах Полесья, интересовали ученых всего мира. А местным специалистам по флоре и фауне хочешь не хочешь приходится глубоко погружаться в радиохимию.
По целевому направлению Максим Кудин пришел в заповедник после университета, в 2004 году. Начинал лесником на практике, вырос до главного лесничего, теперь замдиректора по научной работе.
"Вся зона исхожена ножками, — говорит Максим Владимирович. — Но сейчас засел в кабинете и, если честно, для меня это стресс. Жду, когда приедут коллеги-единомышленники, чтобы можно было отправиться в зону, пообщаться на одном языке, пофотографировать".
В апрельские дни перед 40-й годовщиной трагедии недостатка в визитерах нет: делегации следуют одна за другой — успевай принимать. Едва ли не каждый день приезжают корреспонденты, в том числе из Москвы. Много и обычных туристов, даже из дальнего зарубежья.
Гостям разрешают находиться в зоне не более семи часов. За это время они облучатся на один-три микрозиверта. Примерно столько же можно получить, скажем, во время перелета из Москвы в Екатеринбург, объясняет Кудин.
"Человек в это не вписывается"
Административная часть заповедника располагается в БНП Бабчин. В аккуратных типовых кирпичных домах вдоль дороги, где теперь работают сотрудники, раньше жили люди. Некогда здесь было крепкое, благополучное хозяйство.
Сегодня в заповеднике 753 сотрудника. Однако нет данных о том, что работа в этом месте — и тем более жизнь по соседству с ним — наносит какой-то особый вред. Кудин объясняет на мышках.
"Мышевидные грызуны — индикатор, они обитают в самой загрязненной поверхности почвы. Мы изучали их восемь лет. Выборка по определенным видам — больше тысячи особей. Исследовали органы, ткани, длину конечностей, скелет. Отклонения — в пределах пяти-семи процентов. Но, если провести такую же работу рядом с большим промышленным городом, где много транспорта, разные производства, асфальт, то таких изменений будет не меньше. Есть работы, которые на это указывают", — говорит ученый.
Современная норма облучения — 70 миллизивертов за всю жизнь (примерно по одному миллизиверту в год). По мнению Кудина, эти цифры далеки от реальности.
"Человек, который ездит, летает на самолете, получает кучу медицинских облучений, в этот миллизиверт никак не вписывается. Что говорить, если даже бананы содержат достаточную радиоактивность. Я и некоторые мои коллеги, в том числе из России, считаем, что норму надо повышать примерно до пяти в год", — отмечает он.
Тем не менее кое-какие ограничения для жителей райцентра Хойники, который находится по соседству с заповедником (большая часть сотрудников — оттуда), все-таки существуют. Например, грибы и ягоды в соседних лесах собирать не рекомендуется.
Двести сорок тысяч лет
В музее заповедника — актуальные карты загрязнения территории различными радионуклидами. Сразу после аварии радиационная нагрузка была выше, но часть опасных изотопов уже распалась. Так, йод-131, основной источник облучения щитовидной железы в первые недели, исчез через восемь дней.
Сегодня основной вред окружающей среде наносит "дозообразующий" цезий-137. Он изучен лучше всего. Самый опасный при попадании в организм — стронций-90. Ситуация по этим двум элементам улучшается: их период полураспада — около 30 лет, а значит, зона становится менее радиоактивной. К сожалению, это не единственные изотопы, которые отравляют природу.
В будущем основными загрязнителями зоны станут трансурановые элементы — изотопы плутония и америций-241. Последний возник в результате бета-распада плутония-241. Площадь распространения америция за период наблюдений увеличилась в 2500 раз. И его активность растет. По расчетам, это продолжится до 2058-го. Правда, америций уже вышел на плато и его полигон увеличится незначительно. Однако он с нами надолго: период полураспада — 432 года. А плутоний-239 — по человеческим меркам — здесь практически навсегда: этот нуклид перестанет существовать лишь через 240 тысяч лет.
В отличие от украинской зоны отчуждения, на белорусской стороне нет самоселов, да и незаконное проникновение теперь случается редко.
"Все закрыть невозможно. Но, когда я пришел в заповедник, было где-то 400-450 протоколов (о незаконном проникновении) в год, а сегодня — 12-14. Уменьшение на порядок. К тому же у нас серьезнее административная и уголовная ответственность, чем в украинском секторе. Возможно, именно поэтому в 2020-м там произошли масштабные пожары", — объясняет Максим Кудин.
Главная опасность зоны
После катастрофы республиканские власти рассматривали несколько сценариев, как поступить с зараженной землей — от возвращения жителей до полного прекращения какой-либо деятельности. Вскоре стало ясно, что зону нельзя ни заселять, ни оставлять без присмотра.
В советские годы здесь проводили интенсивную мелиорацию. Территория стала засушливой — сегодня можно увидеть, как на бывшие деревни наступают песчаные дюны. А монодоминантный сосновый лес отличается особой горючестью. В этом и заключается главная опасность: лесной пожар может поднимать в воздух и распространять на дальние расстояния радионуклиды. Поэтому одна из основных задач сотрудников заповедника — облесение и подтопление опасных участков, в особенности бывших торфяников. Открытые участки зазеленяются, в засушливых производят подтопление. В участках леса, где до водоемов далеко, расставлены большие цистерны с водой — чтобы пожарным не везти ее с собой.
На вооружении местной пожарно-химической станции — гусеничные монстры, вооруженные щитом и плугом для создания защитных полос. Особенно впечатляет новый огромный "высокопроходимый пожарный комплекс", созданный в единственном экземпляре специально для заповедника. Гусеницы состоят из множества резиновых камер, каждая накачивается отдельно. Однако из разговора с пожарными становится понятно, что к этой машине они относятся с некоторым недоверием, предпочитая более надежную технику на базе старой советской БМП.
Полноценный заповедник
Но человек выполняет лишь часть работы по превращению леса в противорадиационный щит. Остальное делают сами животные и растения. Происходит так называемая сукцессия — смена одного биологического сообщества другим. Монодоминантный лес, некогда измененный человеком "под себя", возвращается в естественное состояние. А значит, у него становится больше собственных средств защиты от вредных явлений — таких как пожар или, например, вредители.
Максим Кудин с любовью рассказывает о живых существах, населяющих зону. Из крупной фауны — лоси, олени, лани. Однажды в фотоловушку попался медведь, но своими глазами хищника здесь никто не видел. Интродуцированы зубры и лошади Пржевальского. Зубров туристам можно посмотреть зимой, когда животные содержатся под присмотром человека, но в теплое время года они уходят на вольный выпас и показываются редко. Из-за боевых действий часть зубров и лошадей Пржевальского, обитавших на Украине, перешли на белорусскую сторону.
Звери и птицы осваивают покинутый человеком антропогенный ландшафт. Птицы вьют гнезда в отверстиях для светильников в потолке школы. Совы облюбовали крестьянские хаты. Есть деревня, которую обжили барсуки.
Рыси вероломно охотятся на кошек, поселившихся рядом с людьми на объектах заповедника. Домашние животные не ждут подвоха от лесных "родственников" — и рыси этим жестоко пользуются: удобная добыча, не убегает. Белого аиста — символ Беларуси, который по всей стране вьет гнезда на столбах в деревнях — в зоне подчистую выедает орлан-белохвост.
"У нас водится только краснокнижный черный аист, потому что он выживает под пологом леса. Орлан с размахом крыльев два с половиной метра не может конкурировать в тех условиях", — рассказывает ученый.
Мутантов, вопреки мифам, в зоне нет. Несмотря на хроническое воздействие ионизирующего излучения, животные, судя по всему, чувствуют себя хорошо. Век большинства диких зверей недолог, и критический уровень облучения они просто не успевают накопить. Однако сброшенные лосями рога сильно фонят — на стену дома не повесишь.
Интересных видов — бегающих, летающих, ползающих, плавающих — множество. Кудин считает, что наряду с объектом ядерного наследия зона должна получить международно признанный статус полноценной охраняемой природной территории, стать биологическим резерватом со всеми правами.
"Поверить было сложно"
Отдельный зал в музее — этнографический. В оставленных деревнях собрали артефакты местной жизни, которая в значительной степени и в конце 1980-х сохраняла традиционный уклад. Впечатляет огромный деревянный ткацкий станок. У печки стоят ухваты — по-местному "вилошники".
"Я сам многое застал. Механизации практически не было. Косили косами. Дома строили своими руками. Все делали сообща. Это сейчас все пытаются жить по отдельности. А в деревне вы сами никто и ничто. Объединялись несколько семей, рубили хату, тягали все что можно для того, чтобы как-то создать условия для выживания. И потом все это у них отобрали из-за какой-то невидимой угрозы, упавшей с неба. Для людей, особенно пожилых, это был серьезный стрессовый фактор. Возможно, он тоже сильно повлиял на большое количество смертей в первые годы после трагедии", — рассуждает Кудин.
Несмотря на опасность, в послеаварийные годы на зараженных территориях активно действовали мародеры. Колючая проволока и вышки с охраной помогали далеко не всегда. В покинутых домах осталось куда меньше вещей, чем можно было ожидать. Например, очень мало мебели. Голодные 1990-е тоже сказались. К чему это привело новых владельцев вещей, как им спалось на кроватях из зоны отчуждения — остается только догадываться.
"Если бы дотронулся и обуглился — это один сценарий. Но радиацию не видно и поверить в нее людям было сложно. Однако никто не отменял стохастические эффекты, которые могут появиться спустя десять-пятнадцать лет", — говорит ученый.
В этом смысле пример славянским товарищам по несчастью показали японцы — после аварии на "Фукусиме" даже деньги в кассовых аппаратах в зоне эвакуации остались нетронутыми, отмечает Максим Владимирович.
За сорок лет и обществом, и государством была проделана большая работа. Многое изменилось, в том числе культура. Сейчас мародерство представить сложно. Не только из-за строгости законов и работы правоохранителей. И тем не менее пока не все идеально.
"В Беларуси для информирования населения сделано больше, чем в любой другой стране. Но я не могу сказать, что люди на этих территориях живут настолько осознанно, насколько это возможно", — констатирует Кудин.
И билет на самолет
Может быть, прозвучит цинично, но у масштабных катастроф бывает и неожиданный положительный эффект. Например, многие в юности увлекались историей "Титаника" — и затем пошли в гражданский или военный флот. Случались похожие истории и с Чернобылем.
Евгений Бибиков родился в Могилеве спустя 12 лет после аварии — в 1998-м. Его отец в конце 1980-х охранял зону отчуждения от мародеров и любопытных туристов. С тех времен осталась карта дозиметрического контроля Республики Беларусь: север страны — зеленый, центр — светло-желтый, а на юге — оранжево-фиолетовые пятна на загрязненных территориях. Цветастый плакат завораживал ребенка.
"Мой родной город практически на границе зеленого и желтого, то есть буквально десять километров на юг — и уже начинается желтая зона, где можно жить, но грибы, ягоды лучше не собирать", — вспоминает Евгений.
Когда подрос, захотел разобраться, что такое радиация и почему она сделала карту его страны разноцветной. Родители не стали отмахиваться и оформили дорогие подписки на российские журналы. Из них он узнал в том числе о госкорпорации "Росатом" — тема затянула с головой.
Со временем появилась мечта — устроиться на атомную станцию. И такая возможность представилась: в университете предложили проходить практику на строящейся Белорусской АЭС. Но здесь Бибикова ждало разочарование.
"Я преклоняюсь перед людьми, которые все это проектируют, разрабатывают, изготавливают, собирают и эксплуатируют. Ты стоишь под градирней — почти 180 метров в высоту, поднимаешь голову вверх — и тебе не хватает хода шеи, чтобы увидеть конец градирни, то есть приходится прогибаться в пояснице. За период практики видел трубопроводы диаметром больше человеческого роста, огромные турбины и парогенераторы. Но именно на практике я понял, что особого простора для творчества на станции нет — все жестко регламентировано", — объясняет он.
Тем не менее и в атомной отрасли место творчеству нашлось. Сегодня Евгений — ведущий инженер-технолог на предприятии "Алабуга-волокно" (относится к композитному дивизиону "Росатома"), которое производит ПАН-волокна и углеродные волокна. Из углеродных создают прочнейший композитный материал для использования в атомной промышленности и не только. Одно из важнейших направлений — авиация. Из углеволокна, в частности, делают крылья. Бибиков ждет, когда коммерческие рейсы начнет выполнять самолет МС-21, к производству которого он, получается, тоже приложил руку.
"Человек должен видеть результат своей работы. А что можно считать более красочным результатом работы, нежели летящий в небе самолет?" — говорит Евгений.
Инженер делится мечтой — купить билет на МС-21 родителям. Для него это будет важнейшей вехой на пути, начавшемся, когда он рассматривал разноцветную карту.
***
На территориях, сильнее всего пострадавших от радиационного заражения, становится ясно: последствия атомной катастрофы люди взяли под контроль, научились с ними спокойно жить и даже пытаются извлекать из этого какую-то пользу.
И хотя трагедию, произошедшую 40 лет назад, ни в коем случае нельзя обесценивать, сегодня кажется, что Чернобыль — далеко не самое страшное из того, что человечество способно сделать с собой и природой.
