Пришло время любить — и русскую культуру, и русскую тройку
Наша культура взяла курс на суверенность. Точно так же, как на суверенность (иначе — неукоснительное следование национальным интересам) взят был 12 лет назад курс в нашей внешней политике, а позднее — в промышленности и сельском хозяйстве. Мы вернули себе привычку отстаивать то, что для нас важно и что мы считаем дорогим, — и по-военному, и по-штатски. И вот наступил момент учиться это делать по-гражданственному. С любовью и пониманием.
Об этом сказано было прямо. Во время заседания Совета по культуре, которое провел Владимир Путин.
Народ, лишенный как корней, так и кроны (и то и другое выстраивается исключительно культурой во всех ее формах и видах на протяжении столетий), становится трухлявым социумом с вечным клеймом неудачника.
Из уготованной ей петли неизвестно за что кающегося и плачущего лузерства Россия сумела выскочить. Но не это, как выяснилось, самое сложное. Самое трудное — начать восстанавливать разрушенное. Почти или полностью разрушенное.
Судьба нашего национального феномена — русской тройки, той самой, что мчится и скачет, — ярчайший пример. Мчащаяся и скачущая тройка — это Вяземский, аристократ и один из ближайших друзей главного солнца нашей поэзии. Пушкина, да. Александра Сергеевича с Петром Андреевичем, помимо литературных штудий и родства душ, соединила любовь. К русской тройке.
У Вяземского она шумная, пышная, сочная. У Пушкина — нежная, меланхоличная, пронзительная.
"По дороге зимней, скучной тройка борзая бежит, колокольчик однозвучный утомительно гремит" — строфы сколь изысканны, столь и народны. Оба стихотворения, считающиеся — и абсолютно справедливо — шедеврами русской лирики, ушли, что называется, "в люди". Если не верите, спросите любого прохожего на случайно выбранной автобусной остановке. Сто из ста, что и пушкинская "Зимняя дорога", и напев на стихи Вяземского будут продолжены. Это наша общая культурная эстафета.
Народ, мудрый и сохранявший нежную бережность к традициям предков, не собирался забывать о русской тройке, пусть за окном стояли самые лихие из всех девяностых годов. Как написал о народе и о русской тройке уже другой наш гений, "твои мне песни ветровые — как слезы первые любви". Забыть "три стертых шлеи" (коренника и двух пристяжных) лошадок, покрывавших своим резвым и разным аллюром великие русские просторы, как и первую любовь, невозможно.
Если что, это Блок. Александр Александрович.
В том, что русская тройка была частью русской жизни, удивительного ничего нет. Она соединяла нашу Россию, которая тогда не стеснялась называться империей, в одно целое. Государство, его управляемость, его четкое администрирование невозможно без точного исполнения указов, приказов и повелений. Из всех средств коммунникации тогда существовала только почта. Тройка работала не только поездом или такси, но и почтальоном. Доставка скорая и точно по адресу. Спасибо ямщикам. И спасибо их верным, выносливым и очень красивым лошадкам. Орловским рысакам. Тоже культурному феномену. И тоже возникшему благодаря русским аристократам, не гнушавшимся тяжелого труда. На благо своей Родины.
Русская культура никогда не жила в дворцовых эмпиреях. Она шла в народ. Тройка, восхищавшая наших великих, не менее легко, проворно и четко нашла свое место в народных промыслах. В лаковых миниатюрах, расписанных мастерами Палеха. В изящных шкатулочках, сделанных ремесленниками Мстеры. Или Федоскина. Или Хохломы.
Аристократическое и рафинированное в русской культуре со всей очевидностью становится с течением времени народным. Верно и обратное. На самом излете существования Советского Союза на это обратил внимание Ираклий Луарсабович Андроников. Один из лучших исследователей русской изящнейшей поэзии снял фильм, который назвал "Русская тройка". Разобрав несколько десятков стихотворений, вернув некоторым из них авторство, знаменитейший литературовед сделал вывод: ни в одной стране мира не существует ничего подобного. Когда абсолютно утилитарный вид транспорта стал настоящим феноменом культуры. И не просто стал. А просуществовал все то время, что в русской тройке сохранялась необходимость.
Мы с небрежением и снобизмом — под влиянием ли пропаганды, из-за лени и утраты любопытства — в какой-то момент решили, что русская тройка есть нечто необязательное, посконно-сермяжное, и едва ли не выбросили ее на помойку. Хорошо, что не перевелись энтузиасты, заоравшие: "Да вы что? Вы бы еще Пушкина отправили на свалку!"
Засучив по-мужицки рукава, они принялись спасать наше национальное достояние. Им удалось. У них получилось.
Так уж сложилась традиция нашей жизни, что русская культура — глобально и по частностям — поддерживалась не только государством. Не только властями. Не только богатыми и работящими аристократами, но и не менее трудолюбивым третьим сословием. Предпринимателями. Раньше их называли купцами. Без купеческой смекалки и вкуса у нас сегодня не было бы Третьяковской галереи, Бахрушинского музея, у нас не было бы и МХАТа. Не было бы роскошных коллекций живописи. Не было бы библиотек. Много чего у нас бы не было, если бы не эта широта понимания и не горячая любовь к России.
Сегодня русской тройке нужна любовь. Как в свое время эта любовь была нужна русской живописи. И русскому театру. И всей русской культуре. Купцы это поняли. Купцы пришли. Купцы сделали.
Тем, кто неравнодушно слушал участников Совета по культуре, тем, кто понял "ну, наконец-то, пришло время, не стесняясь, говорить о суверенности русской культуры и о нашей любви к ней", стоит задуматься. И перечитать Гоголя. Знаменитое. Из поэмы. Пусть и названной "Мертвые души", но про Россию.
"Кони вихрем, спицы в колесах смешались в один гладкий круг, только дрогнула дорога, да вскрикнул в испуге остановившийся пешеход — и вон она понеслась, понеслась, понеслась!.. И вон уже видно вдали, как что-то пылит и сверлит воздух... Летит мимо все, что ни есть на земли, и, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства…"
Чтобы сохранить нашу никем не обгоняемую тройку, чтобы ее полет был плавным и вечным, нам всем нужно ее полюбить…
